Михаил Безродный (m_bezrodnyj) wrote,
Михаил Безродный
m_bezrodnyj

Categories:

Издательство «Мусагет»: Групповой портрет на фоне модернизма 1/2

Издательство «Мусагет»: Групповой портрет на фоне модернизма // Рус. лит. 1998. № 2. С. 119–131.
Гипертрофия социальной миссии русского литератора ХIX в. была причиной и следствием его политической и экономической незащищенности: обращенный к нему призыв "гражданином быть" звучал в обществе с дефицитом гражданских свобод, а представления о писателе как "учителе жизни" и "совести нации" препятствовали профессионализации литературного труда, замедляя темпы формирования системы его оплаты.

Недостаток общественной поддержки компенсируется в ХIX в. поддержкой групповой: главными формами организации литературной жизни становятся объединения единомышленников - кружок и толстый журнал. Их взаимоподобие - по способу выработки единой платформы (параллелограмм сил) и способу бытования-во-времени (регулярность заседаний / регулярность выпусков) - стимулирует образование общей структуры: кружок авторов-единомышленников при редакции толстого журнала. Фактом культуры суждено стать лишь тому художественному или публицистическому произведению, которое первоначально печатается на страницах журнала или, по крайней мере, удостаивается журнального отклика1. Только в последнее десятилетие XIX в. толстые журналы начинают уступать позиции газетам и книгам, но и тогда популярностью у читателей пользуются сборники произведений разных авторов.

В 1890 г. Мережковский, будущий лидер петербургских символистов, замечал: "До сих пор в России книга не имела почти никакой самостоятельной жизни, находясь в полной зависимости от периодических изданий. Если у автора нет привлекательности и славы всепобеждающей, если он хочет, чтобы произведение заметили интеллигентные русские люди и литературные кружки, он <...> поневоле должен обратиться к одному из пяти-шести редакторов толстых журналов. В Западной Европе книга получила значение, равное газетам и журналам или даже большее, и это, конечно, ко благу литературы <...> наши писатели еще не решаются выступать перед публикой в самостоятельных книгах, в одиночку. Чтобы не погибнуть в современной литературной пустыне, они должны собираться в журналы, в караваны и путешествовать вместе"2.

Это положение дел было учтено и москвичем Брюсовым: как известно, серию сборников "Русские символисты" (1894-1895) он наполнил главным образом собственными сочинениями, подписав их как своим именем, так и псевдонимами. (Эти сборники принято приводить в пример как демонстративный вызов "нового искусства" господствовавшим вкусам, и с такой оценкой можно согласиться - при том, однако, условии, что она распространялась бы лишь на тематику и стилистику публикаций; форма же, в которую облекался эпатаж, - коллективный дебют - свидетельствует как раз о готовности соответствовать вкусам читающей публики.) Тогда же, в 1890-е гг., группа петербургских символистов делает журнал "Северный вестник" трибуной своих выступлений. Иначе говоря, модернистское движение складывалось как полицентричное и с опорою на типы изданий, аритикулирующих коллективную программу, - сборник и журнал.

Вместе с тем изменения в жизни городского населения, вызванные успехом великих реформ, подготовили к концу века условия для подъема книжного дела. Чтобы обеспечить себе стабильные позиции в литературном процессе, деятели "нового искусства" уже не могли ограничиваться выпуском периодических и продолжающихся изданий; как целостное литературное направление русский модернизм заявляет о себе лишь с началом действий книгоиздательства "Скорпион", руководимого Брюсовым, энергичное и волевое "я" которого уже не фиктивно, а реально претворяется в "мы". (Однако и теперь, печатаясь в издаваемом "Скорпионом" журнале "Весы", бывшем, по наблюдению Вячеслава Иванова, "не просто журналом для чтения, а органом <...> коллективного самоутверждения"3, Брюсов подписывался как собственным именем, так и более чем двадцатью псевдонимами4. Показательно и то, что тираж первого выпуска "скорпионского" альманаха значительно превосходил тиражи первых авторских книг, чему историк издательства находит следующее объяснение: "Возможно, издательство исходило из предположения, что коллективные выступления читатель ценил выше или подходил к ним с большим доверием"5.)

Удельный вес модернистской книги в общем потоке российской печатной продукции был, разумеется, ничтожен: так, в 1913 г., на который пришелся пик книгоиздательской активности символистов, их крупными издательствами было выпущено около полусотни названий, а всего в этом году в России увидело свет более тридцати тысяч книг. Однако социокультурная роль издательских предприятий "нового искусства", появившихся вослед "Скорпиону", измерялась не столько объемом напечатанного, сколько уровнем интенсивности и многообразия связей с аудиторией. Их редакции являли собой, по определению Степуна, "смесь литературных салонов и университетских семинарий"6; иначе говоря, в функции модернистского издательства входит задача прямой подготовки читателей и авторов-преемников. Так, "Мусагет" устраивает публичные чтения и обсуждения научных докладов и художественных произведений и основывает "нечто вроде академии"7 для молодых гуманитариев: под руководством ведущих сотрудников издательства они занимаются в кружках семинарского типа, на базе которых возникает кружок клубного типа ("Молодой Мусагет"), ставший средой формирования молодежного неосимволистского ("Лирика") и постсимволистского ("Центрифуга") литературно-издательского сообщества.

***

Обещанное в заглавии настоящей статьи портретирование издательства "Мусагет" на фоне модернизма полезно предварить некоторыми соображениями относительно самого этого фона.

Историки русской культуры рубежа веков традиционно исходят из якобы само собой разумеющегося представления о том, что связь между собственно литературным модернизмом (прежде всего символизмом) и модернизмом философским (прежде всего религиозно-философским) исчерпывалась личными контактами и организационными сближениями отдельных представителей обоих движений, неизбежными ввиду тесноты культурного пространства. Нельзя, впрочем, не заметить, что авторы сочинений по истории русской мысли порою проявляют интерес к результатам религиозно-философской активности литераторов-модернистов, а исследователи модернистской литературы, в свою очередь, находят нужным обращаться к наследию современных ей религиозных мыслителей.

Наконец, в работах Степуна можно отыскать образцы совмещения историко-литературной и историко-философской перспектив: так, в книге "Mystische Weltschau" он включает в ряд "Fünf Gestalten des russischen Symbolismus" (таков подзаголовок этого сочинения) не только Владимира Соловьева, Иванова, Белого и Блока, но и Бердяева, "der nie ein Gedicht geschrieben und sich auch nie eingehender mit der Literatur und mit den Formgebungen der Lyrik beschäftigt hat". Степун признается при этом, что испытывает "die Notwendigkeit, mich bei meiner Arbeit nicht nur auf die Erzeugnisse der Kunst zu beschränken, sondern auch philosophische Aussagen der Vertreter des „Silbernen Zeitalters“ wie auch ihre wissenschaftlichen Arbeiten in Betracht zu ziehen". Ощущение такой необходимости обосновывается тем, что "übrigens läßt sich auch fragen, ob metaphysische Begriffe, wie sie von Denkern wie Berdjaew gebraucht werden, nur der logischen Sphäre angehören oder vielleicht als auf logischem Territorium angesiedelte Symbole zu verstehen sind"8. Это соображение нетрудно развить: мыслители вроде Бердяева и писатели вроде Белого ставили перед собою задачу в сущности далекую от классических забот философов и литераторов - задачу разработки и утверждения нового, синтетического (религиозного, эстетического, этического, общественного) мировоззрения.

Совмещение историко-литературной и историко-философской перспектив кажется весьма плодотворным: оно позволяет осознать интегральный и даже синкретический характер русского модернизма. Вместе с тем следует помнить, что, фокусируя взгляд только на интегральных свойствах наблюдаемого объекта, мы получаем возможность разглядеть лишь его ядро, к тому же находящееся как бы в состоянии покоя. В действительности же модернизм был явлением очень изменчивым - его можно уподобить многокомпонентной и постоянно перенастраивающейся системе. Происходившие в ней колебания имели порою весьма значительную амплитуду, и это воспринималось как кризис, однако очевидно, что в целом система модернизма обладала весьма высокой устойчивостью. Сочетание изменчивости и устойчивости означало, что главные силовые линии, вдоль которых выстраивались отдельные компоненты системы, были постоянными и что центростремительные импульсы в ней уравновешивались импульсами центробежными.

Так, в оппозиции к пропагандистам символизма как нового мировоззрения стояли те, кто видел в символизме художественный метод и литературную школу, т.е. явление сугубо эстетическое. К числу последних принято относить главным образом Брюсова и постсимволистов, однако de facto к лагерю "эстетов" принадлежало весьма значительное число литераторов разных поколений, хотя их позиция в "старинном споре" - об отношении искусства к религии и общественной практике - далеко не всегда эксплицировалась в специальных теоретических выступлениях. Актуализирован был и другой "старинный спор" - о путях русской культуры, в частности культуры философского мышления: религиозным его ориентациям были противопоставлены попытки секуляризовать русскую мысль, т.е. придать ей строго научный (методологический) характер.

Примечательно, что критика идей модернистского ядра литераторами-"эстетами" и философами-"учеными" звучала очень сходно. Так, Брюсов, комментируя очередное "возобновление дряхлого-предряхлого спора о свободном искусстве и тенденции", иронически замечал, что литераторы-"мистики" в этой полемике "проповедуют „обновленный символизм“, „мифотворчество“ и т.п., а в сущности хотят, чтобы поэзия служила их христианству, была бы ancilla theologiae"9, и той же формулой несколько позже воспользовался философ Яковенко: выступая против стремлений возвести "здание" философии "на догматах христианской религии", он напомнил о средневековье, когда "философское мышление было <...> сделано служкой и приживалом религиозных верований"10.

Итак, в оппозиции к синкретическому ядру находились "чистое искусство" и "чистая философия", или, точнее, тенденции к творчеству художественному и философскому par excellence, между каковыми полюсами и располагалось, собственно, все пространство культуры модернизма. Полезно учесть также, что рельеф этого пространства формировался под воздействием нескольких проектов национально-культурной ориентации: неославянофильского ("Россия - Сфинкс") и двух неозападнических ("острый галльский смысл" vs "сумрачный германский гений")11.

Принадлежность отдельных участников движения к "людям полюса" или к "людям ядра" определялась во многом их индивидуальной психологической предрасположенностью к тому или иному складу жизненной и творческой активности. Представляется, что "человек полюса", апологет чистого искусства или чистой философии, скорее "аполлиничен", чем "дионисичен": он сознательно стремится к тождеству с самим собою и к последовательному осуществлению некоего стройного и прямолинейного биографического проекта, что выражается, помимо прочего, в тяготении к стабильности жизненного уклада и ровности поведения (примечательно, что даже внешний облик некоторых из них воспринимался современниками как "статуарный"). Идейная эволюция "людей ядра", борцов с индивидуализмом и искателей синтеза, наоборот, предполагает бунт против самого себя или, по крайней мере, впечатляюще зигзагообразна, а их поведение нередко отмечено повышенной импульсивностью, склонностью к эксцентричности, провокативности и протеизму, доходящему до идеологического "двурушничества" (Розанов) или бисексуального экспериментирования (круг Иванова).

Если "человек полюса" религиозно пассивен или внерелигиозен, то "человек ядра" зачастую нуждается в обновлении и/или радикализации своей вероисповедной позиции - таковы духовные биографии Белого, Булгакова, Волошина, Дурылина, Вячеслава Иванова, Сергея Соловьева, Флоренского, Эллиса и др. "Человек полюса" пассивен и социально: он обыкновенно лишен дара объединять людей, а если и наделен им, как, скажем, Брюсов, то, кажется, ровно настолько, насколько это необходимо для администрирования. Убежденный индивидуалист, он пребывает в разреженном пространстве и являет собою воплощение монологизма. Пространство вокруг "человека ядра", напротив, постоянно возмущено коллективными начинаниями и наполнено интенсивным общением. (Разумеется, четкое разделение представителей модернизма на "людей полюса" и "людей ядра" есть до некоторой степени абстракция: в реальности мы имеем дело не столько с законченными жизнетворческими моделями, сколько с более или менее рельефными тенденциями к таковым, а кроме того, модернистские биографические стратегии отнюдь не исключали возможность перемещения между полюсом и ядром - достаточно вспомнить, скажем, судьбу Александра Добролюбова.)

Положенная в основу предлагаемой концепции схема "полюс чистого искусства - синкретическое ядро - полюс чистой философии" может показаться данью малопохвальному пристрастию к симметрии; хочется, однако, думать, что симметричность принадлежит к числу субстанциональных свойств рассматриваемого объекта, а именно отвечает его стремлению обрести устойчивость путем создания внутреннего баланса сил.

Программа обновления отечественного литературного и философского ландшафта или в целом национальной культуры предполагала пересмотр всех ключевых идеологем культуры старой, и прежде всего - определение участниками модернистского движения своего отношения к проблеме зависимости "эстетического" и "философского" от "религиозного" и "общественного". Перегруппировки сил, происходившие в результате этого самоопределения, то и дело меняли облик движения, однако облик скорее внутренний, чем внешний. Не будучи цельным, русский модернизм был, однако, целостным и самодостаточным: вопреки расхожему мнению его выступления против идеологии немодернистских движений (позитивизм, реализм, марксизм) носили локальный характер - свои главные дискуссии модернисты вели друг с другом. Примечательно в этой связи, что они практически не испытывали необходимости проникать в чужие, уже сложившиеся культурные институции, а создавали собственные литературно-художественные и религиозно-философские объединения, в том числе книгоиздательские.

***

Как было отмечено выше, целостным литературным направлением русский модернизм становится с началом деятельности московского "Скорпиона". Основанный в 1899 г., он в 1900-1916 гг. выпускает свыше ста двадцати книг, издает альманах (1901-1903, 1905, 1911) и журнал "Весы" (1904-1909). Однако изначальное присутствие в русле "нового искусства" нескольких течений, их дробление и постоянный приток свежих сил вызывают к жизни все новые издательские предприятия. Монополия "Скорпиона" разрушается весьма скоро: в Москве открывает действия книгоиздательство "Гриф", которое в 1903-1915 гг. издает свыше полусотни книг, выпускает альманах (1903-1905, 1913) и журнал "Перевал" (1906-1907). В 1910-х гг. к "Скорпиону" и "Грифу" присоединяются, тоже московские, книгоиздательства "Мусагет" и "Альциона": первое издает свыше сорока книг, альманах (1911), журналы "Логос" (1910-1913) и "Труды и дни" (1912-1916); второе - также свыше сорока книг (к началу 1920-х гг.) и альманах (1914). Зеркальным отражением ситуации "журнал при книгоиздательстве" явилась книгоиздательская деятельность журналов - московского "Золотого руна" (1906-1909), конкурировавшего с "Весами", и пришедшего на смену им обоим петербургского "Аполлона" (1909-1918).

Самостоятельная книгоиздательская активность петербуржцев была много скромнее. Так, первый лирический сборник Блока увидел свет в "Грифе", второй - в "Скорпионе", третий - в "Золотом руне", четвертый - в "Мусагете". До начала 1910-х гг. в Петербурге имелось только одно собственно символистское книгоиздательство - "Оры" (1907-1912), выпустившее всего пятнадцать книг и альманах (1907), причем десять изданий увидели свет в первый год существования "Ор" (что, кстати говоря, явилось своего рода рекордом: более обеспеченному "Грифу" удалось выйти на этот уровень лишь однажды, в 1914 г., и то благодаря практике переизданий, а "Мусагету" и "Альционе" - ни разу12). Отставание от Москвы компенсировалось, по крайней мере отчасти, изданием альманахов вроде "Факелов" и "Сирина" и сотрудничеством с теми книгоиздательствами, которые публиковали сочинения модернистов более или менее случайно (как "Огни") либо последовательно и постоянно, опираясь на узкий круг авторов (как издательство Пирожкова) или, напротив, широкий ("Шиповник", выпускавший также сборники13).

"Скорпион" с его четкой идейной программой и солидной финансовой базой был, пожалуй, единственным модернистским книгоиздательским предприятием, роль которого в текущем литературном процессе условно сопоставима с его местом на книжном рынке. Прочие книгоиздательства не могли или не стремились добиться равного успеха в обеих сферах. Так, масштабная деятельность богатого петербургского "Сирина" (1912-1915) протекала главным образом под знаком спокойного подведения итогов, тогда как маломощные "Оры", активно участвовавшие в громких дискуссиях второй половины 1900-х гг., были влиятельным идейным центром.

Соколов, глава "Грифа", хотя и обладал немалым организаторским талантом, соизмеримым, может быть, даже с брюсовским, не пользовался в модернистской среде подобным же авторитетом: несостоятельность Соколова как идеолога символизма сказалась и в его журнальных выступлениях, и в репертуарной политике "Грифа", особенно начиная с 1913 г., когда деятельность последнего свелась к выпуску юбилейного альманаха, переизданию ранее выпущенных книг и усиленной пропаганде творчества Северянина (в результате чего футуристская лирика - семь изданий "Громокипящего кубка" и пять "Златолиры" - составила в репертуаре символистского книгоиздательства едва не четвертую часть).

Поначалу несамостоятельной, а затем довольно аморфной была программа "Альционы". До конца 1912 г. ее руководитель Кожебаткин служил секретарем редакции "Мусагета", и в этот период каталоги обоих издательств (и "Скорпиона") публиковались совместно, а репертуар "Альционы" находился в зависимости от авторов "мусагетского" круга. Позже, однако, здесь охотно печатали представителей и весьма неблизких "Мусагету" течений. Кроме того, и в период сосуществования с "Мусагетом", и после "Альциона" выпускала или планировала к изданию книги, которые "Мусагет" опубликовать по разным причин не мог или не желал: так, дистанцируясь от Брюсова и Мережковских, "мусагетцы" ограничились выпуском лишь одного книжного издания, в котором Брюсов принял участие, и только одной книги Гиппиус из трех ею предложенных; с "Альционой" же Брюсов, напротив, сотрудничал много и разнообразно, и здесь же увидел свет отклоненный "Мусагетом" сборник рассказов Гиппиус. Эти и подобные им эпизоды напоминали ситуацию, описанную очевидицей закулисной жизни первых символистских книгоиздательств: "Вещи, отвергнутые «Скорпионом», радушно принимались «Грифом»" 14.

В соответствии с представлением о типологии издательств, господствующим в современной истории книжного дела, толерантность Соколова и - особенно - Кожебаткина проще всего интерпретировать как свидетельство колебаний возглавляемых ими предприятий между "идеей" и "коммерцией", тем более что программы "Скорпиона" и "Мусагета" дают как раз пример верности "заветам символизма", пусть и по-разному понимаемым их лидерами. Продуктивней, однако, видеть во всеядности и веротерпимости "скорпионского" конкурента и "мусагетского" сателлита удел вторых идейно-организационных центров движения, т.е. вынужденно или добровольно опирающихся не только на видных его представителей, но и на их последователей без имен, а также именитых или безымянных "попутчиков" и даже противников.

Повторение в 1910-х гг. издательской картины предшествующего периода (постепенная замена связки "Скорпион"-"Гриф" связкой "Мусагет"-"Альциона", возникновение "Аполлона" как преемника "Весов" и "Золотого руна") свидетельствовало о способности модернисткой культуры к оперативному воспроизведению своей системы институций, причем уже не только частично, как это было в 1900-е гг., но и в целом.

***

Предысторией "Мусагета", главного символистского издательства 1910-х гг., была деятельность двух группировок: кружка "аргонавтов", сложившегося в 1903 г. и состоявшего главным образом из студентов Московского университета, и кружка молодых русских и немецких философов, которые защитили докторские диссертации у Виндельбанда и Риккерта в 1906-1910 гг. Идеологами "аргонавтизма" - пропаганды символизма как миропонимания и жизнестроения под знаком "пророчеств" Ницше и Владимира Соловьева15, - были Белый и Эллис. В 1906 г. Эллис задумывает издание периодических сборников "Арго" - литературно-художественных и посвященных философским, мистическим, научным и общественным вопросам16, а в 1907 г. Метнер делится с Эллисом замыслом основать издательство "Культура" для выпуска книг, дающих представление о "культуре в нашем новом, синтетическом смысле", и журнала "Мусагет", название которого показывало бы, что "объединяются не только чисто эстетические темы, но и научные"17.

Итак, контуры программы будущего издательского предприятия были очерчены уже в 1906-1907 гг., и тогда же ему было найдено имя - "Мусагет". Носить его, однако, по разным причинам пришлось не журналу, который, конечно, лучше отвечал тогдашним литературно-общественным амбициям и темпераменту Белого и Эллиса, а книгоиздательству, и притом лишь с конца 1909 г.; выпуск собственного журнала ("Труды и дни") на несколько лет отложили. Предполагалось, впрочем, что его временное отсутствие будет до некоторой степени компенсировано выпуском русского издания международного культурфилософского журнала "Логос". Идея последнего возникла у членов упомянутого выше русско-немецкого кружка в 1908 г. под влиянием Третьего международного философского конгресса в Гейдельберге. Название "Логос" было предложено Риккертом18, который увлекся идеей учеников и помог ее осуществлению в Германии. Высокий авторитет "научной философии" способствовал успеху переговоров Гессена и Степуна, редакторов русского "Логоса", с "Мусагетом".
___________________________

1См..: Рейтблат А. От Бовы к Бальмонту: Очерки по истории чтения в России во второй половине XIX века. М., 1991. С.32-33.

2 Мережковский Д. Л.Толстой и Достоевский; Вечные спутники. М., 1995. С.529-530.

3 Переписка [В.Я.Брюсова] с Вячеславом Ивановым, 1903-1923 / Публ., предисл., [примеч.] С.С.Гречишкина, Н.В.Котрелева, А.В.Лаврова // Литературное наследство. М., 1976. Т.85. С.462.

4 См.: Азадовский К.М., Максимов Д.Е. Брюсов и "Весы": (К истории издания) // Там же. С.266.

5 Переписка [В.Я.Брюсова] с С.А.Поляковым (1899-1921) / Публ. Н.В.Котрелева, Л.К.Кувановой, И.П.Якир, предисл., примеч. Н.В.Котрелева // Там же. 1994. Т.98, кн.2. С.20.

6 Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. London, 1990. Т.1. С.209.

7 Пастернак Б. Собрание сочинений. М., 1991. Т.4. С.319.

8 Stepun F. Mystische Weltschau: Fünf Gestalten des russischen Symbolismus. Mьnchen, 1964. S.10-11.

9 Брюсов В. Письма П.П.Перцову / [Публ.], примеч. П.П.Перцова // Печать и революция. 1926. N7. С.46.

10 Яковенко Б. Философское донкихотство // Северные записки. 1913. N10. С.169, 170.

11 В русских дискуссиях "о пути" конкурировали не две, а три парадигмы: "европейский" путь представал как немецкий или как французский, и стандартной реакцией на длительное доминирование "единственного Запада" было вытеснение его "альтернативным Западом" (так, еще любомудры, недовольные популярностью в России "французских говорунов“, настаивали на необходимости изучения современных немецких философов) либо во всяком случае использование опыта "альтернативного Запада" (так, Шишков, борясь с французской языковой экспансией, опирался на опыт предпринятой Кампе "Verdeutschung" немецкого языка; см.: Зорин А. Ж.-Ж.Руссо и национальная утопия "старших архаистов" // Новое литературное обозрение. 1996. N20. С.61).

12 Средний объем ежегодной продукции, включая альманахи и переиздания, но исключая журналы, составлял: у "Альционы" (до 1917 г.) и у "Грифа" - 4, у "Мусагета - 5-6, у "Скорпиона" - 8 названий.

13 Эти сборники в отличие от собственно символистских выходили долго (1907-1917), часто, регулярно и большими тиражами: так, совокупное количество экземпляров четырех выпусков за 1908 г. приближалось к 100 000. Для сравнения: тираж "скорпионского" альманаха "Северные цветы" составлял: вып.1 - 3025 экз., вып. 2 - 1800, вып. 3 - 1200, вып. 4 - 1100, вып. 5 - 1600.

14 Петровская Н. Воспоминания // Минувшее: Исторический альманах. М., 1992. Вып.8. С.32.

15 Об "аргонавтизме" как движении и комплексе идей см.: Lavrov A. Andrei Bely and the Argonauts‘ Mythmaking // Creating Life: The Aesthetic Utopia of Russian Modernism. Stanford, 1994. P.83-121; Лавров А.В. Андрей Белый в 1900-е годы: Жизнь и литературная деятельность. М., 1995. Гл.2.

16 См.: Лавров А.В. Андрей Белый... С.128.

17 Цит. по: Лавров А.В. "Труды и дни" // Русская литература и журналистика начала ХХ века, 1905-1917: Буржуазно-либеральные и модернистские издания. М., 1984. С.192.

18 Установлено Р.Крамме (см.: Kramme R. Philosophische Kultur als Programm. Die Konstituierungsphase des LOGOS // Heidelberg im Schnittpunkt intellektueller Kreise: Zur Topographie der "geistigen Geselligkeit" eines "Weltdorfes", 1850-1950. Opladen, 1995. S.144, Anm.18).

Окончание см.
Tags: dorpat, мусагет
Subscribe

  • (no subject)

    К ШАПОЧНОМУ РАЗБОРУ 1 Сильвио встал и вынул из картона красную шапку с золотою кистью, с галуном (то, что французы называют bonnet de…

  • (no subject)

    События т/ф «Ties that bind» разворачиваются вокруг похищенного экземпляра 1-го изд. «Дон-Кихота», и персонаж по имени Bobby…

  • (no subject)

    «Золотыми шпорами своими клянусь, мне скоро нечем будет клясться, потому что придется заложить их» («Ревельский турнир»).…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments