Михаил Безродный (m_bezrodnyj) wrote,
Михаил Безродный
m_bezrodnyj

Category:

Перевод статьи Михаэля Хагемайстера о Флоренском 1/2

Хагемайстер М. Новое средневековье Павла Флоренского / Пер. с нем. М. Безродного // Исследования по истории русской мысли: Ежегодник за 2003 год. М., 2004. С. 86–107.

Примеч. Перевод этой же статьи, выполненный Н. Бонецкой, см.

НОВОЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ ПАВЛА ФЛОРЕНСКОГО1


Бывают люди, чье имя с ранних пор окружено легендами.
Постепенно они и сами становятся легендой и так переходят в историю.
Павел Александрович Флоренский принадлежит к их числу.

Сергей Волков2


Пишущие о Павле Флоренском привыкли пользоваться превосходной степенью; литература о нем полна характеристик вроде «гений-универсал» и «Паскаль нашего времени», «русский Лейбниц» и «Леонардо да Винчи двадцатого столетия». Разносторонность таланта и основательность познаний Флоренского оцениваются как «потрясающие» и даже «пугающие». Его величают «лучезарнейшим представителем русской духовной жизни»3 и причисляют к «наиболее широко одаренным интеллектуалам» в истории человечества4. Мало того, он предстает «мучеником православной церкви»5 – впрочем, здесь-то мы точно имеем дело с «преувеличением», ибо в перечень кандидатов на канонизацию имя Флоренского никогда не вносилось6.

На чем же зиждется столь безудержное почитание? Обращено оно к наследию или прежде всего к личности Флоренского? Стоит ли за этим поклонением действительно всеобъемлющее и глубокое знание его биографии и трудов? А если да, то какого отношения к себе заслуживает его подчеркнуто «антисовременная», или антизападническая (это синонимы для него и его российских последователей) позиция? Она-то, похоже, и завораживает его поклонников, в том числе западных, но она же и препятствует интеграции его наследия в западный, т. е. ориентированный на иные ценности, культурный контекст. Ниже предлагается несколько соображений и размышлений на эту тему7.

***

Флоренский называет себя человеком средневековым. Восторгаясь иерархичностью и закрытостью средневековой картины мира, он настойчиво вписывает себя в нее8. Признаками культуры этого типа он полагает объективность, коллективизм, конкретность, целостность, синтетическое видение и реализм, а в культуре противоположного – ренессансного – типа усматривает субъективность, индивидуализм, абстрактность, аналитизм, сенсуальность, иллюзионизм, раздробленность, наконец нигилизм и саморазрушение. Ренессанс и гуманизм знаменуют для Флоренского распад божественного миропорядка и, тем самым, грехопадение Запада9.

«Возрожденское мирочувствие», помещая человека в «онтологическую пустоту», обрекает его на пассивность, и «в этой пассивности образ мира, равно как и сам человек, распадается и рассыпается на взаимно исключающие точки-мгновения»10. Черты падшего, ренессансного человека Флоренский видит в моделях Леонардо да Винчи: «...загадочная и соблазнительная улыбка всех лиц Леонардо да Винчи, выражающая скептицизм, отпадение от Бога и самоупор человеческого «знаю», есть на деле улыбка растерянности и потерянности: сами себя потеряли, и это особенно наглядно у «Джиоконды». В сущности, это – улыбка греха, соблазна и прелести, – улыбка блудная и растленная, ничего положительного не выражающая ( – в том-то и загадочность ее! – ), кроме какого-то внутреннего смущения, какой-то внутренней смуты духа, но – и нераскаянности»11.

Флоренский был, однако, убежден в том, что «бездушная цивилизация» Нового времени себя исчерпала и близок день, когда порабощенный человек «свергнет иго возрожденской цивилизации»12 и наступит новое средневековье – эпоха целостной культуры. Ее зародыши уже видны в России; своей же жизненной задачей Флоренский считает «проложение путей к будущему цельному мировоззрению»13.

Противоречие между целостным, объективным мировосприятием и характерным для Запада со времен Возрождения субъективным, партикуляристским и аналитическим мировоззрением находит свое наглядное выражение в учениях Платона и Канта. Флоренский был платоником и страстным критиком Канта. Философию Платона, укорененную еще в религиозно-магическом миропонимании, Флоренский называет реализмом, ибо человек, благодаря ей, участвует в бытии идей как в подлинной реальности. Напротив, Кант, «Столп Злобы Богопротивныя»14, ставит автономный разум человеческий во главу угла, заявляя, что «не Истина определяет наше сознание, а сознание определяет Истину»15.

Яростной борьбой с Кантом отмечено все философское творчество Флоренского. Так, в лекции «Культ и философия» (1918) говорится: «Нет системы более уклончиво скользкой, более лицемерной и более лукавой, нежели философия Канта. <...> Вся она соткана <...> из загадочных улыбок и двусмысленных пролезаний между да и нет. Ни один термин ее не дает чистого тона, но все – завывание. Кантовская система есть воистину система гениальная – гениальнейшее, что было, есть и будет... по части лукавства. Кант – великий лукавец»16.

В книге «Мнимости в геометрии» Флоренский предпринимает – судя по всему, вполне серьезно – попытку использовать теорию относительности в целях реабилитации средневекового геоцентрического мировоззрения, каковым оно предстает в «Божественной комедии»17. Принцип относительности, по Флоренскому, доказывает, что исходная, птолемеевская, модель Вселенной верна в отличие от коперникианской. «Птолемеевское» есть изначальное и детское, естественное и цельное мироощущение18. Благодаря непосредственности, «детское восприятие преодолевает раздробленность мира изнутри»19. Всякое исследование, всякая теория постоянно черпает из сказочного мира, питается «чуждыми рациональности интуициями детства»20. Движение вперед в науке и в искусстве плодотворно только при неуклонном возвращении ко всегда живому детству, «объективному восприятию мира»21. Флоренский сообщает, что принял принцип относительности «вовсе не по долгому обсуждению, и даже без изучения, а просто потому, что [это] было слабою попыткою облечь в понятие иное понимание мира. Общий принцип относительности есть в некоторой степени обрубленная и упрощенная моя сказка о мире»22.

«Границу Земли и Неба», заявляет Флоренский, можно точно установить: она проходит «между орбитами Урана и Нептуна», т. е. «как раз там, где ее и признавали с глубочайшей древности». На этой границе «длина всякого тела делается равной нулю, масса бесконечна, а время его, со стороны наблюдаемое – бесконечным. Иначе говоря, тело утрачивает свою протяженность, переходит в вечность и приобретает абсолютную устойчивость. Разве это не есть пересказ в физических терминах – признаков идей, по Платону – бестельных, непротяженных, неизменяемых, вечных сущностей?»23.

Пройдет несколько лет, и мысленные эксперименты с платоновскими идеями повторит Алексей Лосев. Не упоминая имени учителя, он подробно изложит те же соображения и, воспользовавшись тем же уравнением Лоренца, объявит: «Весь платонизм в этой формуле». Каковое утверждение заставит немецкого издателя Лосева призадуматься: не иронична ли эта «мифологизация» теории относительности?25 Вероятно, в той же мере, что и соответствующий пассаж в «Мнимостях».

В Лосеве видят идейного преемника Флоренского26. В интервью, данном незадолго до смерти, 94-летний Лосев говорил о «гениальных догадках [Флоренского] насчет коэффициента Лоренца» и об отрицательном отношении математиков к этим догадкам27. Насколько Лосев верно следовал антиренессансной программе учителя, показывает его обширное сочинение «Эстетика Возрождения». Здесь «целостная культура» средневековья противопопоставлена ренессансной – абсолютизирующей изолированного субъекта. Воплощение человека Возрождения, который сам себя обожествляет и вследствие этого предается нигилизму и сатанизму, Лосев вслед за Флоренским видит в «Джоконде» с ее «бесовской улыбочкой», которая, собственно, «не улыбка, но хищная физиономия с холодными глазами и с отчетливым знанием беспомощности той жертвы, которой Джоконда хочет овладеть» 28.

Неприятие Флоренским ренессансного мировоззрения хорошо иллюстрируют его высказывания о живописи на религиозные сюжеты. Особенно резко он обрушивается на прямую перспективу, преобладающую в западном искусстве с эпохи Возрождения и навязывающую зрителю произвольный, случайный, субъективный взгляд художника-иллюзиониста. Прямой перспективе противопоставляется обратная, лишь кажущаяся наивной: именно она знаменовала устремленность объективного и реалистичного искусства средневековья к «истинности бытия», а не к «правдоподобию казания»29.

Сделанный Новым временем выбор в пользу прямой перспективы ведет к «беспредельной пустоте» и в конечном итоге к «художественному нигилизму»30. Этот выбор является еще одним свидетельством духовного кризиса, предопределившего утрату религиозно-метафизического миропонимания. Критика прямой перспективы становится частью наступления Флоренского на «европейское просвещение и картину мира по Декарту, Канту и Евклиду»31, в котором сущее предстает театром (теней), а «я» – зрителем. Атака предпринимается ради восстановления потерянного единства субъекта и объекта и возвращения способности к всеобъемлющему, не опосредованному самонадеянным иллюзионизмом, переживанию бытия.

В свете сказанного не приходится удивляться тому, что Флоренский стоит на позициях крайнего реализма: имена и числа для него суть символы, проявления высшей реальности, средоточия ее энергии, сгустки магической силы, средства достижения мистического опыта. Действенность обозначаемого заложена уже в самом его имени32. «Действенное слово» и магическое число обладают силой непосредственного влияния, их можно использовать (ср. заговоры и заклинания, счастливые и несчастливые числа, вызывания божества). В собственном имени запечатлены характерные черты его носителя и скрыты силы, предопределяющие его судьбу. Имя это, собственно, судьба и есть. Оно же соединяет человека с другими мирами. А магия, в отличие от науки, т. е. механического совмещения понятий, являет собою «живое общение» человека с живою действительностью33.

***
__________________

1 Оригинал: Hagemeister M. Wiederverzauberung der Welt: Pavel Florenskijs Neues Mittelalter // Pavel Florenskij – Tradition und Moderne: Beiträge zum Internationalen Symposium an der Universität Potsdam, 5. bis 9. April 2000. Frankfurt a/M. u. a., 2001. S. 21–41. Внесенные при переводе изменения, главным образом сокращения, согласованы с автором. Примечание переводчика.

2 Волков С. А. Воспоминания о П. А. Флоренском // Символ. 1993. № 29. С. 145.

3 Gut T. Brief an die Nachgeborenen: Zu Pawel Florenskis Erinnerungen «Meinen Kindern» // Neue Zürcher Zeitung. 1993, 30. Juli. S. 19.

4 Cassedy St. [Rec. ad:] Florensky P. The Pillar and Ground of the Truth // The Russian Review. 1999. Vol. 58, № 3. P. 492.

5 Lilienfeld F. v. Priester Pavel Florenskij (1882–1937): Russisches Universalgenie, Märtyrer der orthodoxen Kirche // Ostkirchliche Studien. 1994. Jg 43, № 1. S. 3–22. См. также: Adler G. «Die aufmunternde Frische der Ewigkeit»: Pavel Florenskij, Genie und Märtyrer // Internationale katholische Zeitschrift Communio. 1996. Bd 25. S. 457–471.

6 В начале 1990-х гг. распространился слух о канонизации Флоренского Русской православной церковью за рубежом, что вызвало негодование в консервативных кругах Московской патриархии; было, в частности, указано на лояльное отношение Флоренского к советскому режиму (cм., напр.: Владимир, архиепископ Ташкентский и Среднеазиатский. Мера терпения // День. 1993, 1–7 августа. № 30. С. 6–7). В конце концов этот слух был опровергнут – как основанный на неверном прочтении имени на иконе русских новомучеников («Собор Святых Новомучеников Российских от безбожников избиенных»).

7 Настоящим выступлением открывался первый день работы симпозиума (см. примеч. 1), но надеждам докладчика, что обозначенные им проблемы станут предметом обсуждения коллег, не суждено было сбыться. На это обратили внимание, в частности, авторы отчетов о симпозиуме (см.: Siemons M. Der letzte Moderne. Unter Verdacht: Die Sprünge des Artisten Pawel Florenski // Frankfurter Allgemeine Zeitung. 2000, 12. April. S. N 5; Alisch R. Tathandlung. Visionär oder Obskurant? Pawel Florenskijs Wege in die Moderne // Freitag. 2000, 21. April. S. 17). Отзывы о настоящем выступлении см. также: Хоружий С. С. Творчество о. Павла Флоренского и наши дни // Вопросы философии. 2001. № 7. С. 173–174; Бонецкая Н. К. Форум флоренсковедов // Там же. С. 178.

8 См: Флоренский П. А. Автореферат [1925/26] // Вопросы философии. 1988. № 12. С. 114. Будучи арестован в марте 1933 г., Флоренский заявил на допросе: «Я, Флоренский Павел Александрович, профессор, специалист по электротехническому материаловедению, по складу своих политических воззрений романтик Средневековья примерно XIV века...» (Шенталинский В. Удел величия // Огонек. 1990. № 45. С. 26).

9 См.: Флоренский П. А. Автореферат... Флоренский сталкивает культуры средневекового и ренессансного (или объективного и субъективного) типа во многих публикациях 1920-х и начала 1930-х гг. (напр.: «Электротехническое материаловедение», «Обратная перспектива», «Итоги», «Философия культа», «Христианство и культура») и в лекциях, прочитанных в 1921–1922 гг. в Московской духовной академии. Зависимость этой типологии культуры от славянофильской традиции очевидна; особого изучения заслуживает вопрос о факте и мере влияния на Флоренского немецкой «философии жизни» (если взять, скажем, «Geistige Strömungen der Gegenwart» Р. Эйкена) или «декадентской» апологии средневековья (вроде романов Гюисманса). О всеединстве как идеале русской духовной жизни см., напр.: Sarkisyanz Е. Russland und der Messianismus des Orients. Tübingen, 1955. S. 14–19 u. a. Картина средневековья «по Флоренскому» порождена антипатией к Новому времени и романтическим стремлением придать прошлому желаемый облик. Ничто, конечно, не мешает видеть в средних веках совсем другое – эпоху разнообразия и открытости; см., напр.: Eco U. Auf dem Weg zu einem Neuen Mittelalter // Eiusdem. Über Gott und die Welt. München, 1985. S. 7–33.

10 Флоренский П. А. Соч.: В 4 т. М., 1999. Т. 3, полут. 1. С. 367.

11 Его же. Столп и утверждение Истины. М., 1914. С. 174.

12 Его же. Соч.: В 4 т. Т. 3, полут. 1. С. 369.

13 Флоренский П. А. Автореферат... C. 114. Как указал Х. Куссе в работе «Формы аргументации у П. А. Флоренского и А. Ф. Лосева» (рукопись), Флоренский пользуется типичным для средневекового миропонимания стилем уподоблений (например, сопоставляя слово с оплодотворяющим семенем). Пользуемся случаем выразить признательность Куссе, познакомившему нас с этой работой.

14 Флоренский П. А. Вступительное слово пред защитою на степень магистра книги: «О Духовной Истине», Москва, 1912 г., сказанное 19-го мая 1914 г. Сергиев Посад. 1914. С. 7. Это место цитируют нередко ошибочно («благопротивныя») и неправомерно относят только к «Критике чистого разума».

15 Его же. Соч.: В 4 т. М., 1996. T. 2. С. 549.

16 Его же. Из богословского наследия // Богословские труды. 1977. Т. 17. С. 122. О критике Флоренским Канта см., напр.: Гальцева Р. А. Мысль как воля и представление // Образ человека XX века. M., 1988. С. 72–130; То же // Ее же. Очерки русской утопической мысли XX века. М., 1992. С. 120–184; То же // П. А. Флоренский: Pro et contra: Личность и творчество П. Флоренского в оценке русских мыслителей и исследователей: Антология. СПб., 1996. С. 563–608. См. также выступление Н. К. Бонецкой в: Флоренский сегодня: Три точки зрения // Вопросы философии. 1997. № 5. С. 148.

17 См.: Флоренский П. Мнимости в геометрии: Расширение области двухмерных образов геометрии: (Опыт нового истолкования мнимостей). М., 1922. С. 48 и др. Об этой работе см., напр.: Каухчишвили Н. П. А. Флоренский и итальянское Треченто // Studia Slavica Academiae Scientiarum Hungaricae. 1989. Vol. 5, № 1–2. P. 45–59. За сто с лишним лет до Флоренского другой поборник средневекового и христианского мироустройства отмечал, что полагать, будто «Земля есть малозначительная планета», опасно для веры (Novalis. Werke und Briefe. München, 1968. S. 390–391).

18 Ср.: Blumenberg H. Kindesrecht, Ptolemäer zu sein – Kindespflicht, Kopernikaner zu werden // Eiusdem. Die Vollzähligkeit der Sterne. Frankfurt a/M., 2000. S. 311–319.

19 Флоренский П. Детям моим; Воспоминанья прошлых дней; Генеалогические исследования; Из соловецких писем; Завещание. М., 1992. С. 87.

20 Там же. С. 51.

21 Его же. Соч.: В 4 т. М., 1998. Т. 4. С. 703. Пользуемся случаем выразить признательность Ф. Мирау, обратившему наше внимание на эту цитату.

22 Его же. Детям... С. 193–194.

23 Его же. Мнимости... С. 51–52.

24 Лосев А. Ф. Античный космос и современная наука. М., 1927. С. 212. Ср.: Его же. Диалектика мифа. М., 1930. С. 252–254. Подробнее см.: Hagemeister M. P. A. Florenskij und seine Schrift «Mnimosti v geometrii» (1922) // Florenskij P. A. Mnimosti v geometrii. München, 1985. S. 21–23.

25 Haardt A. Anmerkungen des Herausgebers // Losev A. Die Dialektik des Mythos. Hamburg, 1994. S. 206, Anm. 31. Следует отметить, что, подобно наследию Флоренского, сочинения Лосева не привлекли к себе внимания немецких философов, а опубликовавшее перевод «Диалектики мифа» солидное издательство («Felix Meiner Verlag») признало это предприятие одним из крупнейших коммерческих просчетов в своей истории и вынуждено было уничтожить часть тиража.

26 Иногда, впрочем, лишь «рефлектора»; ср. сказанное самим Флоренским в 1927 г.: «Про Лосева – это рефлектор, который сам темен, но блестит отражением лучей и тотчас гаснет. Это неприятно. Я не знаю, почему он мне неприятен. <...> Он пишет в моем духе. Но вот, вероятно, от того, что у него бескровно, без внутренней напитанности, это мысли или Булгакова, или мои» («Как хорошо для каждого, что он есть»: Из бесед с П. А. Флоренским, записанных Н. А. Симонович-Ефимовой // Литературная газета. 1994, 9 ноября. С. 6).

27 П. А. Флоренский по воспоминаниям Алексея Лосева // Контекст-90. М., 1990. С. 8.

28 Лосев А. Ф. Эстетика Возрождения. М., 1982. С. 427. Критику см.: Горфункель А. Х. К спорам о Возрождении // Средние века. М., 1983. Вып. 46. С. 214–228. Свое враждебное отношение к Возрождению с его антропоцентризмом Лосев обосновывает в беседе с Виктором Ерофеевым: «Возведя субъект в абсолют, Возрождение открыло путь дальнейшему творчеству субъективизма, отразившемуся в последующие века. Весь Запад для меня в этом смысле представляет собой тупик мысли» (Лосев А. Ф. В поисках смысла // Вопросы литературы. 1985. № 10. С. 229). Догадка, будто здесь Лосев критикует сталинизм и социалистического сверхчеловека (Кедров К. Платон ХХ века // Известия. 1993, 7 сентября. С. 5), аргументами не подкреплена. О лосевском неприятии европейского мировоззрения, господствующего с эпохи Возрождения, как «темного мифа» см.: Хоружий С. С. Арьергардный бой: Мысль и миф Алексея Лосева // Вопросы философии. 1992. С. 134–135.

29 Флоренский П. А. Соч.: В 2 т. М., 1990. Т. 2. C. 50.

30 Его же. Собр. соч.: Статьи и исследования по истории и философии искусства и археологии. М., 2000. С. 155.

31 Holm K. Mit Giotto kam der böse Blick // Frankfurter Allgemeine Zeitung. 1997, 2. Dezember. S. L 18.

32 Уместно напомнить, что в ряде своих анонимных публикаций Флоренский защищает имяславцев, которых Синод объявил еретиками. Подробнее о магии и мистике слова в учении Флоренского см.: Kuße H., Dukova U. Etymologie und Magie: Zur Sprachtheorie Pavel Florenskijs // Slavische Sprachwissenschaft und Interdisziplinarität. München, 1995. Bd 1. S. 77–105.

33 В число магических орудий Флоренский включает уже рекламные и агитационные плакаты: «Тут действие на окружающих и изменение в их душевной жизни должен оказать не смысл, а непосредственная наличность красок и линий. Иначе говоря, такие плакаты суть машины для внушения, а внушение есть низшая ступень магии» (Флоренский П. Собр. соч. ... С. 156).

Окончание см.
Tags: de/ru, флоренский
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author