?

Log in

No account? Create an account
Кемп Ф. Одна Книга / Пер. с нем. М. Бобрик Всю литературу… - Короб третий [entries|archive|friends|userinfo]
Михаил Безродный

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

[фев. 16, 2007|05:23 pm]
Михаил Безродный
[Tags|, , ]

Кемп Ф. Одна Книга / Пер. с нем. М. Бобрик

Всю литературу превратить в Одну Книгу – не это ли должно дать направление истории?

Фридрих Шлегель


Никто не спорит, что с тех пор как человечество пишет, печатает, публикует, книг всегда было слишком много – книг, которые появляются, светят недолгим светом и исчезают в наших переполненных библиотеках. В то же время у нас никогда не бывает их вдоволь, всегда находится и будет находиться книга, которой не хватает. В промежутке между кошмаром книжного избытка и утопией единственной необходимой книги мы отданы на произвол недостаточности. Мысль об одной Книге, о Книге как об идеальном инструменте – вот представление, веками завораживавшее человека.

Не должна ли эта Книга, целый мир заключающая в ореховой скорлупке, быть некой методологией, некой ars generalis, или ars combinatoria, подобной системе Раймонда Луллия? Или некой ars memorativa – как «машина мысли» в „Idea del Theatro“ Джулио Камилло [1], образующая деревянный амфитеатр с семью рядами мистических и аллегорических изображений, которые всякому, кто получил сюда доступ, позволяют «о всяком предмете рассуждать с не меньшим, чем у Цицерона, красноречием»? [2]

«Вавилонская библиотека» Хорхе Луиса Борхеса лежит, несомненно, на прямо противоположном конце от этого мнемотехнического амфитеатра. И все же – разве не мог кто-нибудь из ее посетителей обнаружить и прочитать эту универсальную книгу, эту Summa в форме сжатого компендиума? Такая универсальная книга возможна, но никто не знает, была ли она когда-либо написана и куда девалась ее рукопись.

Мысль о Книге преследовала и Этьена Пивера де Сенанкура, который говорит об этом во втором издании своих «Rêveries» (1809): «Миру недостает Книги. То, что нам оставили Локк и Цицерон или даже Марк Аврелий и Руссо, составляет лишь немногие ее страницы. Быть может, она и была написана, если человеческой жизни может хватить на то, чтобы ее написать, пусть весьма несовершенно. Возможно, время ее уничтожило, быть может, даже сразу, еще прежде, чем она успела принести благотворные плоды. Одной-единственной книги хватило бы для того, чтобы заключить в себе основы и выводы, всё, в чем нуждаются человеческие сообщества. Отчего же так и не нашлось никого, кто бы посвятил этому труду свою жизнь, хотя государства были всегда, во все века? Если же Книга была написана, отчего народы дали ей погибнуть?» [3]

В третьем издании «Rêveries», вышедшем в 1833 году, Сенанкур дает другую редакцию этого пассажа, который служит теперь введением в рассуждение «О бесконечном»: «Полезных книг много, но одной Книги у нас нет. Отдельные странички ее можно найти, пожалуй, в установлениях древних законодателей, в речах иерофантов, в гимнах священной поэзии Востока. Она заключала бы в себе лишь то, что не подлежит забвению. Отчего же в течение столетий не была она написана? Если же она существовала, отчего народы дали ей погибнуть?» [4]

В конце этого третьего издания «Rêveries» помещены многочисленные примечания. В одном из них Сенанкур размышляет о возможности переработки собственных сочинений с точки зрения большей строгости и пользы для грядущих поколений: «Нужно произвести нечто гораздо более простое, однако и эта идея тщетна. От всех этих отдельных набросков (Obermann, Rêveries, Libres Méditations и других) можно было бы отказаться, но если уж они есть, то следовало бы со строгой тщательностью отобрать из них существенное и составить один том, один-единственный. Пройдет немного времени, и другой автор решит сократить эти страницы до немногих строк и создать сочинение сжатое, которое, однако, при всей немногословности своей было бы приятным чтением. Он посвятит этому свои силы, десятилетия жизни и обретет славу первого человека своего времени. Однако после него пробудится иной гений, чтобы воспарить на высоту, которую сегодня трудно вообразить, но и он, победитель былых столетий, сможет сделать лишь немногое. Что может человек?» [5]

Речь, таким образом, идет о том, чтобы писать мало и уплотнять написанное. Идеал, способный стать для человеческого честолюбия проклятием, состоит в том, чтобы «целую книгу сжать в одну страницу, целую страницу в одну фразу, а эту фразу в одно слово» и получить книжку настолько малую, что ее можно будет сунуть в карман, «если вдруг не станет библиотек и спасти можно будет лишь немногие книги», «а именно такие, в которых драгоценнейшие сокровища мысли содержатся в крайне немногих словах; так при пожаре, разоре, вынужденном бегстве в первую очередь спасают драгоценности» (Жубер) [6].
 
В то же время важно не переусердствовать и оставить свободное пространство: «Если нам и дана какая-то существенная способность, то это способность облекать движения души в слова. То неопределенное, незавершенное, что остается в мысли, если она глубока, в слоге – именно это заключает в себе связь с грядущим» (Сенанкур) [7]. Эта неопределенность, незавершенность и неокончательность открывает вход читателю: «В книге едва ли найдешь больше, чем в нее вложено. В хороших же книгах душа всегда найдет для себя богатый тайник» (Жубер) [8].

В годы дружбы с Фридрихом Шлегелем и совместной с ним работы над журналом «Атеней» Новалис был увлечен проектом создания «истинной энциклопедистики», или «универсального метода библизирования», способного «путем синкретической политики разума» произвести «живой научный орган», который бы проложил «дорогу к истинной практике». Программа «научной Библии» – «одновременно реальный и идеальный образец и зародыш всякой книги» – постоянно возникает в переписке друзей.

Так, в своем письме Новалису от 20 октября 1798 года Шлегель пишет: «Что до меня, то цель моих литературных планов состоит в том, чтобы, идя по стопам Мохаммеда и Лютера, написать новую Библию». Новалис 7 ноября того же года – Шлегелю: «Ты пишешь о твоем библейском проекте, я же, изучая общую науку и ее тело – книгу – также пришел к идее Библии – Библии как идеала всякой вообще книги. Теория Библии, если ее развить, даст теорию писательства или – шире – создания словесного образа, которая одновременно – символически, косвенно – явится учением о созидательной деятельности творческого духа».

К этому разговору восходят некоторые фрагменты шлегелевских „Ideen“, написанных летом 1799 года для третьего тома «Атенея»: «Новое вечное Евангелие, о котором пророчествовал Лессинг, явится в виде Библии; но не в виде индивидуальной книги в обычном смысле слова. Ибо то, что мы именуем «книгами», есть система книг. И подобное словоупотребление отнюдь не случайно! Или существует иное слово, кроме «Библия», чтобы обозначить бесконечную книгу в отличие от обычной? Книгу вообще, абсолютную Книгу? <...> Все классические стихи древних связаны воедино неразрывной связью и образуют органическое целое, они составляют, по сути, Одно Стихотворение, единственное, в котором с совершенством воплощено само стихотворное искусство. Сходным образом все книги совершенной литературы должны стать Одной Книгой, и в такой вечно живой Книге будет явлено Евангелие человечества и образованности». Комментарий Новалиса в примечании к этим «Мыслям» таков: «Желание написать Библию – признак склонности к безумию, необходимому, должно быть, для полноты существования каждому порядочному человеку» [9].

Когда Сенанкур или немецкие романтики рисуют образ одной Книги – как бы они ее ни называли – Стихотворением, Энциклопедией или Библией – им важна ее польза, ее нужность. Сама она при этом отнюдь не цель и смысл, но средство, инструмент бесконечного (быть может, мнимого) прогресса. Стефан Малларме также называет Книгу instrument spirituel, однако в его убеждении в том, что все на свете существует только затем, чтобы быть занесенным в какую-нибудь книгу, слышится отголосок Гегеля, как будто эта заветная Книга, это «объяснение и истолкование человека» и есть полное и окончательное «снятие», венец и конец истории.

Проект Малларме „Le Livre“, от которого сохранилось не более, чем ящичек с двумя сотнями разрозненных листков, сродни Opus Magnum алхимиков. Задуманная как гимн, драма и мистерия одновременно, эта книга призвана была стать не справочником небольшого объема, но трудом в четырех частях, по пять 384-страничных томов в каждой, общим тиражом 480 тысяч экземпляров ценой в один франк за экземпляр! Книга предназначалась не только для индивидуального чтения, но и должна была исполняться публично самим автором, который одновременно выступал героем драмы. Исполнение Книги, по замыслу Малларме, должно было происходить на целой серии «заседаний», причем набор листков, с которых читалась Книга, на каждом из этих заседаний был новым, так что текст всякий раз содержал бесчисленное количество неожиданных изменений.

Этот замысел нового Евангелия, эту абсурдную, немыслимую Книгу – по Малларме, попытку литургии как основания нового коллективного мифа – можно, пожалуй, сравнить с вагнеровским Gesamtkunstwerk, единственной осуществленной на практике художественной утопией, до сих пор продолжающей удерживать за собою этот статус. И не походит ли запланированное и сознательно выстраданное фиаско Малларме на бурное саморазрушение мечущего молнии Ницше в его последние месяцы в Турине? Можно согласиться с Жаком Шерером, когда он в предисловии ко второму изданию рукописных фрагментов „Livre“ относит к самому Малларме слова из его письма к Одилону Редону, где Малларме говорит о «великом маге», «который с отчаянным упорством ищет пути к тайне, о которой знает, что она не существует, но к которой именно поэтому с трагичностью провидческой тоски стремится, ибо тайна эта была бы – истина!» [10].

Но разве должна эта единая и единственная Книга содержать текст, разве в ней непременно должны быть буквы, слова, фразы? Давно ведь существуют книги с картинками, справочники с рисунками и диаграммами, в которых есть всё, что нужно. Существуют Biblia pauperum, Mutus Liber алхимиков, карты игры в Тарок. Завтра это будет, быть может, карманный справочник-вадемекум, в котором нет ничего, кроме формул, объясняющих всё на свете и позволяющих манипулировать атомом и генным кодом. Или завтра мы погрузимся во всемирную справочную аудио-книгу интернета, которая в считанные секунды выдает всё, что нужно? Станут ли составлять нашу библиотеку легкодоступные звучащие книги, аудио-книги, вместо занимающих слишком много места бумажных книг? А для оставшихся или вновь ставших неграмотными это, может быть, будут книги с говорящими красками?

В конце XIX века один протестантский миссионер по фамилии Бедекер, последователь «швабских отцов»-пиетистов, придумал книжку, состоящую из четырех цветных разворотов – черного, красного, белого и золотого. «Многие тысячи этих книжек были розданы в России неграмотным крестьянам. Миссионер Бедекер вкладывал свою книжицу размером десять с половиной на семь с половиной сантиметров в руки стариков и детей и при этом говорил: ‘В этой книжке вся Библия, чистое учение Господа нашего Иисуса Христа’. Крестьяне смотрели на первый, черный лист и видели мрак грешного своего сердца и всю непомерность своей вины. Глядя на следующий, красный лист, они приобщались божественной крови Христа. Они восходили по ступеням Страстей Господних. Омытые в крови его любви, обретали они невинность – белые одежды третьего листа. Это чистота души, какой она должна быть. Она готова приступить к таинству, к созерцанию солнечного света лика Господня. Простереться в молитве, наполнив слух свой звуком золотых труб небесного блаженства» [11].

Практика духовного чтения с помощью цвета восходит, вероятно, к более давней традиции. В своем собрании проповедей „Sanctorale“ (1660) капуцин Прокопий из Темплина рассказывает об одном солдате, который, став монахом, считал своими книгами три цветных штриха (черный, красный и золотой) на стене своей кельи и неустанно предавался их созерцанию, толкуя их таким же образом, что и швабский миссионер в России.

Образ столь желанной, волшебной одной Книги, Книги полной и потому отвечающей любым запросам, колеблется между единством и многообразием, между атомом и космосом, хочет быть атомом в космосе и, наоборот, космосом в атоме, хочет уплотнения в бесконечно малом и расширения крупицы до бесконечности, хочет быть предельным сплетением всех мыслимых и немыслимых возможностей.

Присмотревшись, мы заметим, что такая абсурдная Книга существует в бесконечном количестве экземпляров. Нет такой рукописной или печатной книги, пусть самой убогой, из которой бы умный, пытливый и проницательный читатель – наученный, впрочем, другими книгами – не извлек с помощью определенных методов и приемов интерпретации всего, что ему потребно: о Боге, о мире, о морали. Из чего следует, что единая Книга у каждого из нас есть. Но есть она только благодаря тому, что мы говорим. Стоит мне заговорить, а другому – ответить, как Книга вступает в дело. Это Книга, вечно возобновляемая в речи.

Необходимо разгерметизировать идею Книги, выпустить из нее идею исключительности. Каждый может выбрать себе свою одну Книгу (Бревиарий, Миссал, Псалтырь). Более того, каждый может составить ее для своих нужд – в виде ли справочника, записной книжки или изборника – призвав в сотрудники мудрецов других народов или рассеянные в веках родственные души. Личные Книги такого рода известны: „Essais“ Монтеня, „Anatomy of Melancholy“ Роберта Бёртона, „Buch der Freunde“ Гуго фон Гофмансталя. Такая книга станет не суммой, не абсолютом, но consortium и connubium, всякий раз единственным в своем роде плодом опыта, отпечатком мыслей и разговоров.

Несовершенное, незавершенное, но ощутимо близкое станет нашим временным раем. «Когда печать временного на вечности сделается окончательной, когда книга будет завершена, тогда мир сгорит как никому не нужный черновик, который бросают в огонь» (Поль Клодель) [12].

 
ПРИМЕЧАНИЯ

Оригинал см.: Friedhelm Kemp, Das eine Buch // Akzente: Zeitschrift für Literatur / Hrsg. von Michael Krüger, Heft 6, Dezember 2004, S. 508–514.

 
[1] Giulio Camillo Delminio (1480-1544), L’Idea del Theatro, Florenz 1550; Tutte le opere, Vinegia 1552.

[2] Wigle de Zwischem an Erasmus von Rotterdam, 28. März 1532. La correspondance d’Erasme, vol. IX, Brüssel 1980, S. 639.

[3] E. de Senancour, Rêveries sur la nature primitive de l’homme. Ed. critique par J. Merlant et G. Saintville, Tome II, Paris 1940, S. 113.

[4] Rêveries par De Senansour, Troisième édition, Paris 1933, S. 323.

[5] ebd., S. 354 f.

[6] Les Carnets de Joseph Joubert, hrsg. von André Beaunier, Paris 1938, II, S. 818; I, S. 385.

[7] Rêveries par De Senansour, Troisième édition, S. 355.

[8] Pensées de J. Joubert, par M. Paul Raynal, Paris 1888, S. 338.

[9] Novalis, Schriften. Die Werke Friedrich von Hardenbergs, hrsg. von Paul Kluckhohn und Richard Samuel, III/IV, Darmstadt 1968/1975. – IV, S. 263; III, S. 363; IV, S. 801, 262, 506 f.; IV, S. 501, 202; III, S. 491 f.

[10] Jacques Scherer, Le „Livre“ de Mallarmé, Nouvelle édition revue et augmentée, Paris 1977, S. IX f.

[11] HAP Grieshaber, poesia typographica, Galerie Der Spiegel, Köln 1962.

[12] Paul Claudel, Journal I (1904-1932). Bibliothèque de la Pléiade, Paris 1968, S. 548 („Tokio, Mai 1922“).

Перевод Марины Бобрик

ОБ АВТОРЕ

Ф р и д х е л ь м  К е м п  – переводчик, поэт, эссеист.

11 декабря 1914 – родился в Кёльне

1934 – переехал в Мюнхен, изучал романистику в Мюнхенском университете

1938 – защитил диссертацию по романистике

1988 – стал лауреатом премии имени Йозефа Брайтбаха (вместе с Бригиттой Кронауэр и Хансом Бёшем)

1989 – опубликовал сборник эссе «...das Ohr, das spricht»

1993 – стал профессором по сравнительному литературоведению в Мюнхене.

Переводит с нескольких европейских языков, главным образом с французского.

Среди авторов, которых он переводил: Шарль Бодлер, Симона Вайль, Марсель Жуандо, Ив Бонфуа, Филипп Жакоте, Луи-Рене де Форе, Пьер Жан Жув, Шарль Пеги, Поль Валери.

Из последних публикаций: антология европейского сонета „Das europäische Sonett“ с параллельными переводами в прозе (2 Bde, Göttingen: Wallstein, 2002) и книга стихов „Einmal für immer“ (2004).

СсылкаОтветить

Comments:
[User Picture]From: korob_kov
2007-02-17 09:29 am
Видимо, это и есть библио(фило)софия.
(Ответить) (Thread)