Михаил Безродный (m_bezrodnyj) wrote,
Михаил Безродный
m_bezrodnyj

Categories:

Из истории русского германофильства: Издательство «Мусагет» 1/4

Из истории русского германофильства: Издательство «Мусагет»* // Исследования по истории русской мысли: Ежегодник за 1999 год. М., 1999. С. 157–198.

То же: Zur Geschichte der russischen Germanophilie: der Verlag „Musaget“ // Zauber und Abwehr: Zur Kulturgeschichte der deutsch-russischen Beziehungen. München, 2003. S. 319–356; То же // Deutsche und Deutschland aus russischer Sicht: 19./20. Jahrhundert: Von der Reformen Alexanders II. bis zum Ersten Weltkrieg. München, 2006. S. 792–829.

Блоковское заявление «Нам внятно все – и острый галльский смысл, И сумрачный германский гений» могло бы служить эпиграфом и эпилогом ко всему петербургскому периоду русской истории – двум векам, в продолжение которых сопротивляемость западным влияниям не превосходила активности их усвоения и Европа представала русскому взору преимущественно в двух названных ипостасях.

Эта избирательность зрения не раз давала повод для самоиронии. «И если в лавках музы русской Луной торгуют наподхват, То разве взятой напрокат Луной немецкой иль французской», – замечал Петр Вяземский, а герой «Записок сумасшедшего», разглядывая книги в кабинете начальника, ядовито сетовал: «Все ученость, такая ученость, что нашему брату и приступа нет: все или на французском, или на немецком». Показательно, однако, что типы учености друг с другом не смешивались, что свидетельствовало о присущем народам-наставникам своеобразии – качестве, в обладании которым наиболее самокритичные из учеников собственной культуре отказывали. Впрочем, отказывали лишь временно: так, отмечая недостатки немецкой «отвлеченной умозрительности» и французского «беглого ума», который «хватает из середины какую-нибудь мысль и торопится осуществить ее», Герцен выражал уверенность в том, что именно русским суждено преодолеть разрыв между наукой и жизнью, поскольку именно в русском характере «есть нечто, соединяющее лучшую сторону французов с лучшей стороной германцев».

Программа синтезирования своего из лучших сторон чужого носила, разумеется, идеальный характер. В реальности господствовало стремление не к синтезу, а к смене доминанты: так, любомудры, недовольные популярностью в России «французских говорунов», настаивали на необходимости изучать современных немецких мыслителей. Экстраполированная на онтогенетический уровень, эта модель ученичества представлена, например, в повестях Толстого «Детство» и «Отрочество»: взросление героя, русского дворянина, сопровождается заменой дядьки-немца гувернером-французом. Любопытно, что если первого, недалекого, но добродушного воспитателя зовут на русский лад, то имя второго, надменного и холодного, даже не удостоено кириллического транслитерирования. Основою отношения к иностранному – немецкому и французскому – надолго осталось сопоставление их друг с другом по степени близости к русскому. Наше отношение к Франции, напишет Цветаева, отмечено ощущением чуждости и являет собою «очарование при непонимании», а чувство родства мы всегда испытывали по отношению к «нашему скромному и неказистому соседу Германии». Для уяснения генезиса этих рассуждений небесполезно знать о личном знакомстве юной Цветаевой с деятелями московского символистского издательства «Мусагет» – главного органа русского германофильства эпохи модерна.

 

Предысторией «Мусагета» была деятельность двух кружков – русского литературного, состоявшего главным образом из студентов разных факультетов Московского университета, и русско-немецкого философского, состоявшего из учеников Вильгельма Виндельбанда и Генриха Риккерта. Первый кружок, пропагандировавший символизм как метод религиозно-эстетического преобразования действительности, возглавляли Андрей Белый и Эллис [1]. Во второй половине 1900-х гг. они вместе с их старшим товарищем Эмилием Метнером [2] планируют организацию собственного печатного органа, и в 1907 г. Метнер, которого Эллис убеждает создать и возглавить «нечто вроде братства Ст. Георге», делится с ним замыслом основать издательство «Культура» и журнала «Мусагет» [3].

Приступить к осуществлению этого плана удастся лишь с конца 1909 г., причем имя «Мусагет» получит книгоиздательство, а выпуск журнала – его назовут «Труды и дни» – придется на несколько лет отложить. А пока «Мусагет» взял на себя издание русской версии «Логоса», международного культурфилософского журнала. Идея его основания принадлежала упомянутому русско-немецкому философскому кружку. Она возникла под влиянием Третьего Международного философского конгресса (1908) и утвердилась в сознании членов кружка благодаря коллективной пробе пера – выпуску ими cборника эссе «Vom Messias» (1909). Название «Логос» предложил Риккерт [4], который увлекся этой затеей и споспешествовал своим авторитетом ее осуществлению. Виндельбанд отнесся к проекту скептичней и полушутливо предостерег учеников, дающих своим дебютам такие имена, как «О Мессии» и «Логос», от измены кантианскому критицизму [5]. Этому пророчеству суждено будет отчасти сбыться, но нескоро, а сейчас успехом своих переговоров с «Мусагетом» редакторы русского «Логоса» Сергей Гессен и Федор Степун оказались обязаны репутации именно кантианского критицизма – весьма высокой в глазах Метнера и (в то время) Белого, заинтересованного в подведении авторитетных оснований под разрабатываемую им «теорию символизма».

Искать союзников и поторопиться с началом действий «Мусагет» побудило ощущение растущей активности оппонентов, прежде всего петербургского «Аполлона». Его редакторы и авторы, отрицая возможность миропреобразования средствами искусства, отказывали ему в наличии религиозных и общественных задач и возводили в абсолют его профессионально-техническую сторону. «Мусагет» же, как писал впоследствии Метнер, был основан «с целью поддержать ту группу „новых“ писателей, которая порвала с чистым эстетизмом (эстетством) и с символизмом как только художественным методом (виртуозностью), группу, которая шла навстречу проблемам религиозным и философским» [6]. Своей немецкой подруге Гедвиге Фридрих, финансировавшей деятельность издательства, Метнер объяснял выбор имени «Мусагет» в частности тем, что «wir wollen alle 9 Musen in Betracht ziehn, also auch die Musen der Wissenschaften, also wollen wir die Wissenschaft als eine Kunst (artistisch) nehmen und die Wissenschaft nur so weit berühren, wie sie sich als eine gestaltende Kulturmacht nicht als rein technisch-utilitaristisch oder bloßstubenchaft-engspezialistisch zeigt» [7]; что же касается союза с «Логосом», то «wird dadurch die breite kulturelle und nicht nur <...> engaestetische Richtung des neuen Verlages außer Zweifel gestellt und jetzt darf niemand uns als epigonenhafte Nachfolger der Dekadenten betrachten, denn im Logos werden auch Professoren schreiben» [8].

Проблема «художественного метода (виртуозности)» отнюдь не снималась. Если в редакции «Аполлона» устраивались заседания т.н. Поэтической академии, то при «Мусагете» был заведен семинар по стиховедению. Но – и в этом отличия двух центров модерна проступают рельефнее – кроме этого семинара, при «Мусагете» были организованы еще два: философский и историко-литературный. Пафос широкого, общекультурного, подхода сказался и в структурировании печатной продукции «Мусагета»: помимо оригинальных и переводных книг, преимущественно поэзии и критики, и журнала «Труды и дни», в издательском репертуаре были выделены два профиля – научно-философский и религиозно-мистический, представленные соответственно журналом «Логос» и книжной серией «Орфей», в которой публиковались переводы памятников европейской мистики. «В платформу издательства, – вспоминал Белый, –  влили различные линии, их собирая в триаду: Орфей – Мусагет – Логос; в центре стоял „М у с а г е т“ (символизм и культура), направо <...> – „Л о г о с“ (ведь ионийская философия – есть аполлоново дело), налево – „О р ф е й“: дионисийское развоплощение  с т а в ш е г о  в мире  с т а н о в л е н и я» [9].

Что же касается внесловесных искусств, которым каждый из «водителей муз» стремился оказать свое покровительство, то здесь раздел на зоны влияния был произведен согласно узким специальностям и семейным связям лидеров обоих предприятий – главы «Аполлона» Сергея Маковского, художественного критика и сына и племянника известных живописцев, и главы «Мусагета» Эмилия Метнера, музыкального критика и наставника своего младшего брата – известного пианиста и композитора.

Принципиальное различие программ «Аполлона» и «Мусагета» – искусство vs культура; пластическое vs музыкальное – не в последнюю очередь отражало разницу национально-культурных симпатий: французских у «Аполлона» [10] и немецких у «Мусагета». Среди выпускаемых «Мусагетом» переводных книг, а они составляли примерно треть от всех изданий [11], доминировали сочинения германских мистиков, художников и ученых – Якоба Беме и Мейстера Экхарта, Рихарда Вагнера и Адольфа Хильдебранда, Пауля Дейссена и Хаустона Стюарта Чемберлена; анонсировались, но не увидели свет переводы «Wilhelm Meisters theatralische Sendung», «Hymnen an die Nacht», «Lucinde» и «Parzival». Значительное или преимущественное внимание немецкой проблематике уделялось и в оригинальных книгах – таких, как «Модернизм и музыка» и «Размышления о Гете» Метнера и «Рихард Вагнер и Россия» Сергея Дурылина; готовились монографии русских авторов о Канте и Фихте. То же касалось и содержания выпускаемых «Мусагетом» журналов: «Dadurch wird <...> unsere Fühlung mit der deutschen Kultur betont», – писал Метнер в 1909 г. Фридрих по поводу союза с «Логосом» [12], который со следующего года начал публиковать переводы на русский трудов немецких философов, а также работы русских авторов, знакомящие читателя с современной немецкой философской литературой. В журнале «Труды и дни» заводятся разделы «Goetheana» [13] и «Wagneriana» [14].

Апология немецкой культуры выражалась у Метнера в культе Канта, Гете и Вагнера: для него эти фигуры не только воплощали предельные достижения человеческого духа в философии, поэзии и музыке, но и являли собою образцы для сверки и корректировки собственных идей, ощущений и поступков: «Вчера ночью виделся и беседовал во сне с Кантом; ничего... старичок одобрил меня относительно культуры; вполне согласился с моим мировоззрением, только ворчал на неточность выражений; ворчал, лаская меня при этом своим голубым взглядом» [15]; «Если я кажусь Вам беспринципным, то утешаюсь тем, что таким же беспринципным был и Гете» [16]; «Любовь к Солнцу, т.е. особенно личное отношение к Солнцу (и к Аполлону) общее у Гете и у меня от рождения в полдень» [17]. Переклички такого рода сообщали организационно-техническим действиям масштаб исторических деяний: договорившись с Фридрих о финансировании, Метнер торжественно сообщает московским друзьям, что начало деятельности издательства положено «в Пильнице, где более полустолетия назад у Вагнера зародилась мысль о Лоэнгрине. Мы начинаем из Германии стрелять в Россию голубыми стрелами из серебряного лука» [18].

«Мы идем, – писал Метнер, подводя спустя два года промежуточные итоги этой работы, – от лиц, образующий наш мусагетский кружок, и от великих умерших, являющихся как бы патронами членов этого кружка: Гете, Данте, Ницше, Пушкин, Гоголь, Владимир Соловьев, Фет, Новалис, Беме, Гераклит, Вагнер, Мейстер Эккарт, Винчи, Бетховен, Бах, Моцарт, Врубель, Кант, Шлегель, Шеллинг» [19]. Преобладание немцев в этом перечне связано с тем, что «мусагетцы» признавали «примат германской культуры как несравненно более насыщенной элементами религиозными и философскими, нежели культура романская» [20]. Единогласие, впрочем, было достигнуто не сразу и не без труда: так, Эллис, пылкий поклонник Бодлера, настаивал на издании «Мусагетом» своего перевода «Petits poèmes en prose». Добившись этого, он, однако, сообщал Метнеру, что под его влиянием признал «первенство германства над французским» и Вагнера над Бодлером [21]. В истории русского символизма, считал теперь Эллис, «французское влияние много испортило» [22], так что пора «заговорить в России о германском символизме, романтизме и гуманизме, связать символизм с культурой» [23].

«Символизм и культура» был лозунг Метнера, поддержанный «мусагетцами». Однако если Белый расшифровывал его как «да здравствует символизм – завязь будущей культуры» [24], то Метнер предпочитал прославлять не столько символизм, сколько культуру – разумеется, германскую, представляющую собою в вершинных своих проявлениях живой и животворный синтез искусства, науки и религии, наследующий древнегреческому синкретизму. Превосходство немецкого над всем остальным определялось для Метнера уже тем, что немецкий язык, по его наблюдениям, «после санскрита и греческого самый естественный, богатый, ритмичный и звучный, и немецкая лирика величайшая в мире (это – несомненно); языки не первичные вроде франц., англ., итальян. или славянские не могут соревноваться с ним; первые – лоскутные, последние, т.е. славянские – восковые, русский крепче всех» [25]. Русскую культуру Метнер признавал исключительно одаренной и способной к совершенствованию. При одном лишь условии.

«Eдинственное условие, поставленное нам издателями, – писал он Белому, – это братское отношение к немцам и к их культуре, что не должно, конечно, значить: германизация русской культуры, но: тесная связь обеих культур» [26]. Ссылка на волеизъявление издателей была, конечно, чистой воды лукавством – как и отрицание курса на германизацию. «Братское отношение к немцам» означало ничто иное как прилежное ученичество у них, ибо ничто иное, по Метнеру, не могло обеспечить «тесной связи обеих культур». Асимметричность этого проекта, впрочем, не особенно и камуфлировалась: «Россия не может быть без Германии, и Германии тоже нужна Россия» [27], – заявлял Метнер, нимало не смущаясь тем, что конструкция «не может быть без» выражает иную степень зависимости, чем «тоже нужна».

Мыслилась ли она принципиально достижимой, эта «тесная связь»? Неизбежное отчаяние европейца перед непобедимостью русского хаоса то и дело сквозит в письмах Метнера – сожалеет ли он о смерти племянника: «Великолепный мужественный мальчик <...> отличный экземпляр вымирающей blonde Bestie погиб от какой-то бациллы и от дурного санитарного состояния русской деревни» [28], или раздражается на неэффективность работы собственного предприятия: «Некот. недостатки Мусагета неискоренимы, ибо Мусагет – русское книгоиздательство, а я – к сожалению – не могу весь отдаться внесению порядка в дела» [29]. Но вспышки отчаяния гасились – во имя все той же «тесной связи», и за нее Метнер ратовал тем более настойчиво, что ощущение нецельностьи собственного «я» переживалось им как трагическая антиномия сугубо национальных начал – разрыв между тем, что он ценил в культурном прошлом Германии и в культурном настоящем России. Диагноз, который ему позже поставит Юнг (или, вернее, который он подскажет Юнгу), гласил: «психология немца 18 стол. и русского [эпохи] модерна» [30].

Ревнуя о «тесной связи обеих культур», Метнер использует проверенную временем стратегию: культивирует ощущение опасности, исходящей от общего врага. Образ последнего строится также по старым образцам: «Внутренно моя линия, – пишет он Белому, – это медленное и упорное <...> проповедывание арийского мировоззрения и беспощадное, безжалостное, но осмотрительное удаление и вытравливание из моей, из вашей, из нашей общей души всего чужого, что так или иначе в виде пережитка, вследствие мыслительной ленности, косности, нелепой сентиментальности, суеверия и т.п. – застряло и срослось с этой душой; под чужим я разумею юдаизм как нечто вполне самодовлеющее и отчетливое и, чуть ли не еще больше, ту туманность, пошлость космополитическую, с которой одинаково связано и христианство, и антихристианство» [31]. Из книг, выпущенных «Мусагетом», эту линию манифестировали две: перевод «Arische Weltanschauung» Чемберлена и сборник статей Метнера «Модернизм и музыка», в котором, в частности, проводилась мысль о том, что евреи вносят в арийскую музыку чуждый ей экзотизм, а в музыкальную жизнь – дух коммерции. Искуственно к этим публикациям подтягивались переводы «Wedanta und Platonismus im Lichte der Kantischen Philosophie» Дейссена и «Wibelungen» Вагнера: первое сочинение аннонсировалось как «введение в миросозерцание индоарийцев» [32], а издание второго дало повод Метнеру сообщить в предисловии о признании современной этнографией факта «ближайшего расового родства между чистыми „германцами“ и чистыми „славянами“» и заявить о своем пристрастии к «саксонскому (т.е. типичному славо-германскому) искусству» [33]. Пропаганда Метнером его расовых симпатий воспринимается «мусагетцами» как органическая часть его апологии старой немецкой культуры: «Ваше кантианство, гетеанство, абсолютная ненависть к соврем. германской музыке, – пишет ему Эллис, – плоды глубокого, светлого и выстраданного фанатизма. Вспомните Ваш вопль на даче по поводу китайцев: „Целые расы надо загонять в море, истреблять!“» [34].

Публикации, обозначившие правое крыло «мусагетского» германизма, послужили импульсом для аналогичных спекуляций на славянском материале. Так, Белый экстраполировал наблюдения, сделанные Метнером над современной музыкальной жизнью Германии, на ситуацию, сложившуюся в современной литературной жизни России, и опубликовал заметку «Штемпелеванная культура», в которой с тревогой указывал: становясь законодателями вкусов, евреи ввиду чуждости им духовных начал арийства повсеместно насаждают космополитизм, что нивелирует развитые культуры Запада и тем более губительно для русской культуры, находящейся in statu nascendi. Идеология т.н. культурного антисемитизма срастается у Белого с расовым мистицизмом, усвоенным им прежде всего у предтечи и главного авторитета русского модерна Владимира Соловьева, который – печалясь о разобщенности христианских конфессий – предрекал в «Краткой повести об Антихристе» покорение европейцев дальневосточными ордами. Эту разновидность мифа о «желтой угрозе» (привлекательного для русских историософов, кажется, уже благодаря самой возможности помыслить Россию не-Востоком) Белый использует для обоснования своего тезиса о том, что национально мыслящим континентальным европейцам (русским, немцам и французам) надлежит объединиться против монголоидов и космополитически настроенных народов, а именно апатридов (евреев) и островитян (англичан и японцев) [35]. Сходно выглядел проект наведения порядка в Евразии, сочиненный Эллисом: немцы в союзе со славянами противостоят евреям, азиатам и «плохим» европейцам (австрийцам и итальянцам); «Зигфрид и Илья Муромец, Парсифаль и Пересвет могли бы соединиться для борьбы с вос. драконом и запад. разложением» [36].

Другой пример инспирирующего влияния «мусагетского» германизма являл собою замысел Алексея Топоркова. Прочитав перевод «Wibelungen», он в 1913 г. сообщал Метнеру: «Глубина и своеобразие мыслей автора захватила меня. Совершенно непроизвольно у меня возникло желание написать что-либо подобное, но только в русском духе» [37] и излагал план работы под названием «Идея славянского возрождения». Предложение издать ее в «Мусагете» принято не было. По-видимому, подозрения Метнера [38] вызвало уже само намерение пропагандировать славянское возрождение – выступления на эту тему неизбежно сопровождались выпадами по немецкому адресу, как например у Сергея Соловьева, одно время сотрудничавшего с «Мусагетом», но затем пережившего идейную эволюцию, о которой Метнер отзывался пренебрежительно и лаконично: «Соловьев бросает камни в Гете и в Вагнера и проповедует славянский ренессанс» [39]. (В свою очередь Соловьев, откликаясь на книгу Метнера о Гете, сердито отчитает автора за высокомерное отношение к русским [40].)

ПРИМЕЧАНИЯ

* Настоящая статья (представляющая собою значительно расширенный вариант публикации: Безродный М.В. Издательство «Мусагет»: Групповой портрет на фоне модернизма // Русская литература. 1998. № 2. С.119–131) была написана для сборника «Deutsche und Deutschland aus russischer Sicht. 1870/71 bis 1918», имеющего выйти в серии «West-östliche Spiegelungen».

[1] О нем см.: Willich H. Lev L. Kobylinskij-Ellis: Vom Symbolismus zur  ars sacra. Eine Studie über Leben und Werk. München, 1996.

[2] О нем см.: Ljunggren M. The Russian Mephisto: A Study of the Life and Work of Emilii Medtner. Stockholm, 1994.

[3] Цит. по: Лавров А.В. «Труды и дни» // Русская литература и журналистика начала ХХ века, 1905–1917: Буржуазно-либеральные и модернистские издания. М., 1984. С.192.

[4] См.: Kramme R. Philosophische Kultur als Programm. Die Konstituierungsphase des LOGOS // Heidelberg im Schnittpunkt intellektueller Kreise: Zur Topographie der «geistigen Geselligkeit» eines «Weltdorfes», 1850–1950. Opladen, 1995. S.144, Anm.18.

[5] См.: Stepun F. Vergangenes und Unvergängliches: Aus meinem Leben. München, 1947. Bd 1. S.201.

[6] Цит. по: Толстых Г.А. Издательство «Мусагет» // Книга: Исследования и материалы. М., 1988. Сб.56. С.126.

[7] РГБ. Ф.167. Оп.24. Ед. хр.35. Л.4 об.

[8] Там же. Л.13.

[9] РНБ. Ф.60. Ед. хр.13. Л.91.

[10] Речь идет, разумеется, об общей ориентации «Аполлона», сложившейся к тому же не сразу: еще до начала его издания планировалось подготовить номер, целиком посвященный немецкой культуре, каковой проект в отличие от аналогичного «французского» не был осуществлен. См.: Азадовский К.М., Лавров А.В. К истории издания «Аполлона»: Неосуществленный «немецкий» выпуск // Россия, Запад, Восток: Встречные течения. СПб., 1996. С.198–218.

[11] Перечень изданных «Мусагетом» книг см.: Толстых Г.А. Указ. соч. С.130–133.

[12] РГБ. Ф.167. Оп.24. Ед. хр.35. Л.13.

[13] О «мусагетском» гетеанстве см.: Жирмунский В.М. Гете в русской литературе. Л., 1982. Гл.7, [§] 2.

[14] О «мусагетском» вагнерианстве см.: Bartlett R. Wagner and Russia. Cambridge, 1995. Ch.5; Willich-Lederbogen H. Richard Wagner im russischen Symbolismus: Metner und Ellis als Vermittler Richard Wagners // Die Welt der Slaven. 1998. Вd XLIII. S.285–294.

[15] РГБ.  Ф.167. Оп.6. Ед. хр.13. Л.1 об.

[16] Там же. Ед. хр.22. Л.2 об.

[17] Там же. Оп.25. Ед. хр.3. Л.3.

[18] Там же. Ф.25. Оп.20. Ед. хр.5. Л.7. Метнер не вполне точен: «мысль о Лоэнгрине» возникла у Вагнера еще в 1842 г. в Париже, к сочинению текста оперы он приступил в 1845 г. в Мариенбаде, а к сочинению музыки – в следующем году в деревне Гросс-Граупе, неподалеку от Пильница.

[19] Цит. по: Толстых Г.А. Указ. соч. С.122.

[20] РГБ. Ф.167. Оп.13. Ед. хр.13. Л.2.

[21] Цит. по: Willich H. Op. cit. S.143.

[22] Цит. по: Ibidem. S.140.

[23] РГБ. Ф.167. Оп.8. Ед. хр.6. Л.2.

[24] Там же. Оп.2. Ед. хр.18. Л.9 об.

[25] Там же. Ф.25. Оп.20. Ед. хр.11. Л.9. Из перечисленных языков Метнер к этому времени активно владел тремя: русским как родным, немецким почти как родным и французским на уровне, достаточном для чтения художественной прозы. Неупоминание еврейского и латыни в числе древних языков объясняется тем, что первый – неарийский, а второй – предок романских.

[26] Там же. Ед. хр.7. Л.18 об.

[27] Там же. Ф.167. Оп.6. Ед. хр.17. Л.1 об.

[28] Там же. Ед. хр.16. Л.1.

[29] Там же. Ед. хр.24. Л.3. За два года до этого в письме к Фридрих он называл «Мусагет» русским «Insel-Verlag» (Там же. Оп.24. Ед. хр.35. Л.34 об.).

[30] Там же. Оп.13. Ед. хр.23. Л.3.

[31] Там же.  Ф.25. Оп.20. Ед. хр.5. Л.13.

[32] Каталог издательства «Мусагет» (1910–1912). [М., 1912]. С.8.

[33] Метнер Э. «Вибелунги» Вагнера // Вагнер Р. Вибелунги: Всемирная история на основании сказания. М., 1913. С.XIV.

[34] РГБ. Ф.167. Оп.7. Ед. хр.39. Л.1 об.

[35] Подробнее см.: Безродный М.В. О «юдобоязни» Андрея Белого // Новое литературное обозрение. 1997. №28. С.100–125.

[36] РГБ. Ф.167. Оп.8. Ед. хр.15. Л.2.

[37] Там же. Оп.14. Ед. хр.51. Л.1.

[38] В 1915 г. Метнер писал: «Какое вообще может быть сомнение, что Топорков неприемлем. Я уже тогда чуял не совсем ладное, когда он называл свою брошюру параллелью к Вибелунгам» (Там же. Оп.25. Ед. хр.2. Л.1). Книга Топоркова вышла под псевдонимом А.Немов в 1915 г. в другом издательстве.

[39] Там же. Оп.13. Ед. хр.7. Л.85; аналогичный отзыв: Там же. Л.78.

[40] См.: Соловьев С. Гете и христианство. Сергиев Посад, 1917. С.63–66.

(Продолжение следует)

Tags: dorpat, ru/de, мусагет
Subscribe

  • (no subject)

    Упрекая Вырина: что ты за мною всюду крадёшься, как разбойник?, Минский, собственно, вторит рассказчику: Кто не проклинал станционных смотрителей…

  • (no subject)

    Томский, рисуя портрет Сен-Жермена, ссылается на мемуары Казановы, и к ним же, вероятно, восходит его рассказ о победе Чаплицкого: загнул пароли,…

  • Х4жХ3м

    Григорьев Спи спокойно – доброй ночи ! Вон уж в небесах Блещут ангельские очи В золотых лучах . Фет Смотрят…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments